Исповедь и общинная жизнь - митрополит Антоний Сурожский
Исповедь и общинная жизнь - митрополит Антоний Сурожский
С. 481
ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ВНУТРИ ОБЩИНЫ
Вот первое, что следует помнить: может оказаться необходимым отсечь один член общины, но цель такого действия не в том, чтобы сохранить чистоту общины, которая могла бы быть осквернена; цель в первую очередь уберечь отсеченный член
от еще худшей духовной судьбы. Вспомните апостола Павла: он говорит, что предал сатане одного члена коринфской общины спасения его души. Отсечение кого-то не может быть ак- том возмездия, мести; речь не идет о такой общности людей, ко- торая готова отвергнуть недостойного. Речь идет о человеческой общине, которая или не способна взять на себя восстановление этого члена и тогда сама подпадет под осуждение, или действует так, имея в виду спасение человека.
Я хотел бы также, чтобы вы усвоили ряд образов. Во-первых, образ из книги Анри Боско «L'Ane culotte». По ходу рассказа мы встречаем человека по имени Cyprien, Сиприен, который долгие годы провел на островах в Тихом океане. Он научился там любить землю, любить все тварное; он глубоко почитает тварный мир. Он научился там заклинаниям, которые возвращают силу земле, ставшей бесплодной через грех человека. Земля больше не подчиняется человеку из-за его греха, не может в полноте явить свою творческую силу. Сиприен возвращается во Францию и покупает клочок земли в бесплодной местности. Он как бы покрывает эту землю своей любовью, поет ей свои заклинания, и вот земля, которая никогда не плодоносила, постепенно оживает, и среди пустыни зарождается что-то вроде земного рая. В этот возрожденный рай приходят окрестные звери; они живут там мирно, без борьбы, в единстве и радости вновь обретенной гармонии. И все было бы совершенно, рай был бы безупречным, если бы лиса согласилась войти в него. Но лисе гораздо больше нравится время от времени утаскивать и съедать райскую курицу, вместо того чтобы войти в рай новым членом и лишиться Возможности охотиться за своими вкусными жертвами. Сиприен старается привлечь лису. Он объясняет ей, как прекрасен рай. не иное направление. Поначалу он желал лисе только добра: как Но лиса сторонится его. И понемногу мысли Сиприена получают иное направление. Поначалу он желал лисе только добра: как же эта несчастная лиса не понимает, что ей будет так хорошо в раю! Постепенно его охватывает беспокойство, раздражение, появляется гнев. И в какой-то момент ему приходит мысль: если бы не лиса, на земле снова настал бы рай совершенный, без изъяна. Однажды ночью он очень сильным заклинанием привлекает к себе лису и убивает ее: ничего больше не осталось вне рая. Возвращается к себе: все звери разбежались, растения засохли и погибли. Рая больше нет: потому что смерть лисы, чуждой рая, убила сам рай, на таких условиях
рай существовать не может
С. 482
Другой образ взят из книги отца Виргила Георгиу «Les Immor- tels d'Agapіа». Это детективный роман, но интерес не в интриге. прохожий. Ни тот ни другой не имеют никакого отношения к Зимней ночью убит человек, и почти наверное убийца - чужак, следним пристанищем покоя, чистоты, невинности. Из столицы прислан молодой следователь, и он не может понять, почему местный полицейский настолько потрясен внутренне, почему он видит трагедию там, где сам он видит только рядовое происшествие.
Следователь спрашивает полицейского, и вот что тот отвечает:
«Ты не понимаешь, что такое грех. Этот человек нам чужой, и убил его другой чужак. Это событие как будто ничуть не задевает нас, оно просто случилось на территории нашей деревни. Но это не только мимолетное происшествие. Посмотри на снег. Когда ты приехал, на нем выделялось красное пятно. С тех пор как час
назад мы начали расследование, снег все падал, пятно побледне- ло, как бледнеет кровь, впитываясь в повязку. Пятно все бледнеет, все расплывается. Через несколько дней снег совершенно растворит его, не останется и следа. Потом наступит весна, снег растает, вода потечет по холму вниз, впитается в нашу землю, во- льется в наши ручьи. Каждый раз, когда житель нашей деревни зачерпнет воды, чтобы полить свой сад, он зачерпнет воду, в ко- торой - кровь убитого человека.
Настанет время жатвы, и, когда мы соберем урожай, в каждом зерне будет кровь убитого человека. Каждый раз, когда юноша захочет поднести букет своей возлюбленной, он вручит ей цветы, в которых кровь убитого. Каждый, кто пройдет через нашу деревню, унесет во весь мир пыль, в которой кровь убитого. Это не местное происшествие, это вселенская катастрофа».
Мне кажется, мы недостаточно осознаем, что нет ничего индивидуального, такого, что не затрагивало бы всех. Ни внутренне, ни внешне мы не можем отстраниться, стать чуждыми общине, не можем и остаться в ней, нося в себе зло, - в любом случае вся община окажется раненной или отравленной.
Это чрезвычайно важно для нашего видения восстановления человеческой общины или воссоединения отдельного человека с человеческой общиной. Я уже сказал вам, что это непосредственно связано с таинством Покаяния, которое одновременно действие Божие (потому что один Бог может прощать) и действие церковное (потому что таинство это осуществляется в недрах Церкви). Исповедь, какой мы ее знаем, составилась и является результатом многих исторических элементов различного происхождения
Первое - Послание Иакова (Иак 5:13-16.): если кто скорбит, пусть обратится к духоносному человеку, и молитва праведного поможет ему. Здесь не идет речь об исповеди перед священником, о
С. 483
ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ВНУТРИ ОБЩИНЫ
чтобы выбрать священника, пастыря общины, который иерархически, по священнодействию, «технически», так сказать, наделен властью. Речь идет о том, чтобы выбрать человека Божия, в ком живет Дух, одного из тех, к кому можно отнести слова, которыми Писание определяет Иоанна Крестителя: светильник горящий и светящий.(Ин 5:35) Это действительно исповедь - в том смысле что это полная открытость когда всё может и должно быть сказано.
А это возможно лишь постольку, поскольку мы смысле, что это полная открытость, когда все может и должно знаем, что этот человек, в ком живет Дух, способен на сверхпри- родную любовь, на солидарность, на полное сострадание, способен взять на себя наш крест и понести его вплоть до распятия
включительно.
Есть еще исповедь церковная как таковая. Первоначальная случае поступков, несовместимых с принадлежностью ко Христу, поступков, составляющих высшую вину перед тайной Церкви, которая есть тайна любви. Три рода поступков подлежали
публичной исповеди: апостасия
—
отречение, отвержение Бога,
то есть противоположность любви, которую мы к Нему испытываем; убийство - радикальное отрицание другого человека, радикальная не-любовь; и прелюбодеяние, посягающее на любовь, которая существует между двумя людьми, убийство таинства любви. Три эти преступления против самой тайны Церкви приводили к тому, что виновных невозможно было больше рассматривать как членов Церкви, они сами отсекли себя от нее, и Церковь только открыто признавала этот факт.
Но если почитать документы, нас поражает отношение Церкви. Это отношение можно понять, только если помнить, что в то время члены Церкви были людьми, которых преследовали: отцы и матери предавали детей на пытки; дети выдавали родителей; супругов разделял их выбор за или против Христа, за Которого одни готовы были умереть. Каждый, кто участвовал в молитвенном собрании, кто был членом этой общины, сознавал, что он ближе незнакомому ему человеку, стоящему рядом, глубоко чуждому ему по естеству, чем самым как будто близким друзьям или родным. В Древней Церкви, когда грех отсекал одного из членов общины, этот грех воспринимался не как нарушение церковного правила, а как рана, поразившая церковное тело (и у Климента Римского, и у Игнатия Богоносца, и у других мужей апостольских можно встретить это отношение). Так что Церковь - не общество пра-
редников, собравшихся с высоты своей чистоты судить виновного, осудить его или простить; Церковь
глубоко раненное тело,
которое хочет восстановить того, кто был ближе, чем самый близкий родственник, был дороже самого дорогого друга, а теперь оказался в сени смертной, под клеймом осуждения. К пуб-
С. 484
ЦЕРКОВЬ И ОБЩЕСТВО
личной исповеди готовилась вся община постом и молитвой, когда исповедь была принесена, она была принята в целях восстановления, потому что каждый знал: в ту меру, в какую вся община будет способна проявить любовь, виновный может быть восстановлен и община снова будет целой, будет исцелена ее
рана, которая могла бы оказаться смертельной.
Когда после эдикта императора Константина в Церковь вошли, вернее сказать, были включены тысячи людей мужчин и
женщин (потому что быть членом Церкви перестало быть опас- ным или даже предоставляло некоторые преимущества), - такого рода исповедь стала невозможной. Представьте себе хотя бы собственный приход - или мой приход, если ваш представляется вам слишком совершенным и неподходящим для такого сравнения. Предположим, кто-то из моих прихожан перед литургией
выйдет вперед и признается: «Братья мои, я
профессиональный вор!» Неужели вы думаете, что остальные первым делом раскроют ему свои объятия? Мне скорее представляется, что мужчины немедленно проверят свои карманы: не вытащил ЛИ напоследок этот кающийся грешник их кошелек?
а дамы схватятся за сумочки... В современных условиях невозможно предположить такую открытость сердца и объятий.
Именно это и случилось в постконстантиновскую эпоху. В какой-то момент, трудно сказать, когда именно, вследствие ряда событий таинство восстановления единства стало иным. В результате епископ, председательствующий в церковном собрании, понял, что его община больше не способна осуществить это единство, и в качестве представителя общины взял это действие на себя. Был период, когда исповедь совершалась перед епископом не в силу его иерархического положения, а потому, что он был представителем Христа, живой, действенной, реальной иконой Христа и представителем народа Христова.
Позднее по мере необходимости опытным священникам было доверено представлять епископа. Так появилась тайная исповедь, которая всем нам теперь известна из опыта. Мы должны были бы ожидать от нее всего того, чего древний христианин ожидал от публичной исповеди, от встречи с духоносным человеком. Но мы больше не ощущаем, что это событие имеет общинное измерение; из-за того что исповедь приносится перед священником, мы свели ее к личному событию: священник, я и Бог или Бог и я в присутствии священника. Мы забываем, что в данном случае священник лишь представляет епископа и что епископ в этом частном случае, помимо того что Он представляет Самого Христа, представляет также и totus Christus, то есть Христа и всю Церковь, Господа Иисуса Христа и
всех, кто в Нем и с Ним.
Вот, мне кажется, измерение, которое нам надо осознать, если
мы хотим размышлять на тему общины. Если в недрах наших общин мы не обретаем эту тайну воссоединения - не индивидуального,
С. 485
но личного, не воссоединение Бога с человеком а целостность всего тела что подразумевая полноту Божества и полноту человечества, - мы не сумеем не через Евхаристию, не через внешние проявления жизни общины обрести вновь общинное измерение Церкви; общность останется категории лишь общественной, но не церковной, не категорией Небесного Царствия.
Митрополит Антоний Сурожский. Труды. Т. 3. С. 481-485
